Рассказ
Сам себя он назвал «сусликом Федей»…
Когда-то богатый, знаменитый, молодой и красивый московский продюсер, ныне просто бомжевал на уфимских улицах. Как объяснить, почему не глупый сорокатрехлетний мужчина в полном расцвете сил оказался вдруг без крыши над головой, а значит, и без почвы под ногами? Элементарным алкоголизмом? Да, конечно, в московском шоу-бизнесе, где он крутился почти десять лет, уехав из Уфы в 17 лет, без крепких горячительных напитков не обходилось и дня. Но когда в 98-м году все рухнуло и накрылось дефолтом, как медным тазом, он вернулся в родной город, подружился с протестантами, представителями американской церкви, и вовсе перестал не то, что пить, и курить, но даже вожделенно смотреть на женщин. «Слушай, – говорили ему, новые друзья, – езжай, учись бизнесу в Латвию к нашему протестантскому гуру, и ты снова будешь в шоколаде!» И так все это было красиво, так душевно! Сам епископ принимал его у себя дома, за стол усаживал вместе со своей семьей. Такие теплые, человечные слова он слышал от него постоянно о Боге, о святости, о чести и благородстве, что после богемной, непростой, дымной, пьяной и развратной столичной жизни, от которой устал и как-то быстро состарился, душа Владимира Золотарева вдруг размякла, оттаяла, стала чистой мечтательной и доверчивой. И он уговорил свою мать, которая ходила на службы в церковь вместе с ним, продать квартиру, временно, пока он учится в Риге, пожить в съемном жилье, а там – он встанет на ноги, раскрутится, как когда-то, начнет новый бизнес и купит хорошее жилье. Мать поддалась на уговоры: трехкомнатная квартира в районе торгового центра «Юрюзань», была продана. Владимир, отдав десятину от продажи церкви, уехал в Ригу, где, как ему казалось, начнется его новая необыкновенная сказочная жизнь. Но гуру оказался скучным и неинтересным прощелыгой, повернутым лишь к деньгам, а Рига – холодным, промозглым городом, в котором невозможно было согреться. Деньги от продажи квартиры скоро утекли, как вода сквозь пальцы, да и виза, теперь уже иностранного государства, быстро закончилась…
* * *
Надо было возвращаться домой, но дома уже не было. Осталась съемная убогая квартира в серой панельной девятиэтажке в Сипайлово, да и ту оплачивала мать, пока работала. Он же, привыкший к широте, размаху, роскоши столичной жизни, к большим и шальным деньгам, еще не понимал, что халява закончилась и теперь нужно рутинно трудиться сутки за сутками, а этого-то он уже и не мог, просто не умел. Отчаяние заливал водкой и пивом (покупал их на материнскую зарплату), мечтал о грандиозном телепроекте, но, увы, фарт уже ушел к другим, более молодым и ловким, а для нового начинания кишка оказалась тонка, да и нужных ресурсов уже не было. Многочисленные подружки тоже враз исчезли, растаяли, как по мановению волшебной палочки. Кому нынче нужен чувак без бабла? Да и протестантской церкви без денег он тоже стал не нужен. У него осталась одна Юля Синичкина, с которой он познакомился семь лет назад 8 марта. Он занимался тогда рекламой на радио «Ностальжи», был там даже коммерческим директором, а Юля работала менеджером в рекламном агентстве «Модуль». Разведенка, одна воспитывающая сына-подростка, она пришла к нему 8 марта на съемную квартиру якобы за рекламным текстом, да так и задержалась на трое воскресных и праздничных суток. Оба одинокие и голодные они набросились друг на друга уже через два часа общения жадно и ненасытно, и только железная пружина, торчащая из старого чужого дивана, мешала абсолютной нирване и полному их погружению друг в друга.
Владимир был поражен темпераментом Юли, а Юля была ошеломлена его рассказами о прошлой его блестящей богемной жизни. Ей казалось, что сама птица-счастье влетела ей прямо в руки и, ослепляя блеском своих разноцветных перьев, мешала рассмотреть убогость сиюминутного интерьера съемной квартиры и обилие пивных баллонов рядом с диваном, на котором их летней грозой настигла внезапная и всепоглощающая страсть. А через три дня Владимиру пришлось съезжать со съемной хрущевки и отправляться к матери в не менее убогую стандартную однушку, где он спал на полу на небрежно брошенном матрасе. Мать его, Влада Георгиевна, обитала на кухне. Но это не мешало влюбленным продолжать встречаться и безумно предаваться своей страсти, все разгорающейся с неистовой силой с каждым днем. Они мечтали о будущем проекте, о будущих счастливых временах, которые обязательно наступят и не обращали ровно никакого внимания на временную убогость и неказистость своей жизни и окружающего пространства.
Но время шло. Проект не продвигался. Владу Георгиевну отправили на пенсию. Вскоре она не смогла заплатить очередной взнос за квартиру, и хозяин выселил неплатежеспособных жильцов на улицу.
* * *
Юля подобрала своего возлюбленного со скамейки около длинной серой панельной девятиэтажки, на которой он сидел, безнадежно ссутулившись, глядя в землю печально и одиноко , загрузила его нехитрые пожитки в свою старенькую бэушную иномарку и повезла к себе домой. Так началась их семейная жизнь…
А Влада Георгиевна пристроилась в реабилитационный протестантский центр для наркоманов и алкоголиков, где закупала продукты и следила за хозяйством.
Пути любви неисповедимы и коварны. Поначалу у них все шло хорошо. Остатки былой роскоши – несколько дорогих костюмов, роскошное белое кашемировое пальто, позолоченные часы от фирмы «Романсон», дорогой кожаный дипломат от фирмы «Сансанай» окружали облик возлюбленного для Юли неведомым для нее флером богатства и успеха, рисовали его в ее глазах многообещающим и очаровательным. Тем более, обоюдная страсть не утихала, а только разгоралась с новой силой и закрывала юлины глаза на многое. Например, на то, что Владимир в ее квартире вел жизнь сибаритскую и спокойную, в то время как она трудилась в своем рекламном агентстве, аки пчелка, завлекая жадных и мнительных рекламодателей, и разводя их «на бабки». И на этот несладкий и тяжкий для нее хлеб они и жили втроем. Владимир спал до обеда, затем долго и с наслаждением лежал в ванной, читая толстые глянцевые журналы и модные книжки Паоло Коэльо или Оксаны Робски. Каждый день он требовал обязательный баллон пива и пачку дорогих сигарет и продолжал развертывать перед Юлей радужные перспективы их будущей счастливой жизни. Юля терпела и ждала. Терпел маминого мужчину и 16-летний Андрей, хотя ему Владимир Золотарев активно не понравился с первого же дня его внедрения на их с мамой территорию, и он капал ежедневно на Юлины мозги, требуя освободить жилплощадь от нового постояльца. Прошло почти два года их совместной семейной жизни. Весы «за» и «против» качались в юлином мозгу без остановки. Последней каплей, перевесившей чашу «против», стал совершенно дикий, вопиющий случай, не укладывающийся в голове. Юля собиралась в служебную командировку в Екатеринбург. Купила билет на поезд, положила его в сумку. Вечером перед отъездом решила проверить и документы, и билет. Билета на месте не оказалось. А Владимир лежал на их общей семейной кровати сытый, пьяный и довольный. Своих денег у него давно уже не водилось, и он частенько запускал свои тонкие красивые музыкальные пальцы в юлин кошелек. Она, конечно, возмущалась, ругалась, а он все отрицал. Отрицал свою причастность к пропаже билета и на этот раз. Юля сходила в кассу и узнала, что ее билет сдал какой-то мужчина, а деньги забрал себе. Это было уже слишком! Она купила другой билет и все же уехала в командировку, а сына и его друзей попросила перед отъездом избавить ее от присутствия возлюбленного. Когда она вернулась домой, Владимира в квартире не было. Он появился через несколько дней у подъезда ее дома – грязный, опущенный, похудевший. Юля не пустила его в квартиру, и Владимир ночевал в ее подъезде на площадке последнего этажа.
* * *
И тут началось самое страшное для Юли. Она поняла, что не может жить без этого человека. Не может уже существовать без этого ненавистного, трудного, капризного, упрямого и в то же время горячо любимого и ставшего ей родным мужчины. Она не могла дышать, представляя то, как он лежит на грязном бетонном полу подъезда, заплеванного и засоренного окурками. Она задыхалась, не могла спать и есть, просто умирала…
На вторые сутки этой муки Юля сдалась. Она отнесла Владимиру на 10 этаж одеяло и еду. Через неделю пытки она снова пустила его домой. И все пошло по накатанной колее. Она выгоняла его и принимала обратно десятки раз. Она снимала ему комнаты в городских трущобах, за которые платила сама, отдирая от своего нехитрого бюджета последние копейки. Она договаривалась со знакомыми и друзьями и селила его то в мастерские художников, то в сырые прогнившие подвалы, то в грязные прибежища гастарбайтеров на оптовых рынках, где не было даже элементарных удобств: ни воды, ни туалета, но не надо было платить за крышу над головой. Она взяла кредит в банке, который, растаял так быстро, будто его корова языком слизнула, и повис на ней тяжким грузом на долгие годы. Она таксовала на своей старенькой машине в свободное время, чтобы прокормить сына и возлюбленного. Она лечила «мужа» в наркологической клинике. Она рыдала, билась головой о непрошибаемую стену, пытаясь заставить Владимира найти хоть какую-нибудь постоянную работу. Но все было тщетно. Он делал вид, что ищет работу, куда-то якобы устраивался, а через две недели говорил, что на новом месте все плохо и люди никчемные и уходил оттуда, и падал на дно все глубже и глубже. Друзья и знакомые ругали и стыдили Юлю за ее слабость и малодушие, учили правильной жизни. Она слушала всех, поддакивала, но не могла бросить этого человека. Десятки раз подбирала его на улице вновь и вновь – грязного, дурно пахнущего, с кровавыми ранами то на голове, то на теле. Она вновь и вновь отмывала, одевала, лечила, откармливала его, и все начиналось заново. Почему? Трудно было объяснить кому-то это. Словно невидимая труба с какой-то теплой воздушной субстанцией соединяла их неразрывно и это была их судьба – горькая и счастливая одновременно.
* * *
При всех своих недостатках и пороках Владимир был наделен многими великолепными мужскими и человеческими качествами, которых Юля не находила в окружающих ее друзьях, коллегах по работе, товарищах по литературному клубу, завсегдатаем которого она была. Да, Юля имела еще одну страсть: она сочиняла стихи и иногда читала их своим друзьям, знакомым. Местные городские поэты и литераторы – люди, замечательные, приветливые, обаятельные. С ними легко и приятно общаться. Но, как говорится, в разведку ни с кем из них Юля бы не пошла. А вот на Владимира, с которым она иногда появлялась в обществе своих друзей и на которого они смотрели с тайным превосходством и презрением, как на безнадежного бомжа и изгоя, несмотря на многие его недостатки, Юля могла положиться на сто процентов, несмотря ни на что. В самых экстремальных, сложных, а порой казалось, безвыходных ситуациях, он собирался и совершал невероятные, порой героические поступки.
* * *
Вам нужны доказательства? Так вот они. Начнем с котят.
Будучи сам бездомным и периодически оказываясь на улице, он никогда не проходил мимо бездомного котенка. Во всех временных обиталищах, где ему приходилось жить, рядом с Владимиром всегда появлялся кот или кошечка. Так было и на оптовом рынке, где он временно обитал в грязной трущобе рядом с гастарбайтерами из Узбекистана. В комнате, на втором этаже складского помещения, куда вела высокая пожарная железная лестница, с ним жил чудесный черный котенок с белыми носочками на лапках и с белым галстучком на шее. Владимир был счастлив, ухаживая за ним. Когда Юля навещала его в этой зловонной вонючей трущобе, котенок шустро выбегал на улицу, и они ловили его вдвоем со смехом и визгом. Когда его попросили съехать из этого скорбного обиталища, главной его заботой и тревогой был этот смешной и игривый котенок, который скрашивал его безрадостную бездомную жизнь. И Владимир не успокоился, пока не убедился, что котенок пристроен в хорошие руки. Поначалу Юлю это удивляло и даже бесило, но потом она вдруг поняла, что так, в принципе, и должен поступать любой нормальный человек и не как иначе!
* * *
Но это мелочи. Обстоятельства бездомной жизни Владимира складывались порой так, что он совершал настоящие подвиги. Ну, к примеру, однажды осенью, когда он ночевал в машине Юли, а домой в квартиру Андрей, повзрослевший и возмужавший ее сын, его уже категорически не допускал, Юля поехала на заседание литературного клуба. Владимир ждал ее в машине, пока шло заседание. Когда стайка веселых и беззаботных поэтов выпорхнула из дверей библиотеки, никто из них, увлеченных беседой, не заметил или просто не обратил внимания на лежащую на асфальте у дверей библиотеки нетрезвую женщину. А Владимир, пока поэты читали свои стихи о любви, красоте и доброте, вызвал «Скорую» и полицию и заставил Юлю дождаться, пока несчастную женщину не подобрали с асфальта и не увезли в безопасное место.
* * *
Другой случай произошел 2-го августа в день празднования ВДВ. Владимир бродил по городу в ожидании юлиного возвращения с работы. Внезапно он увидел мужчину, лежащего на асфальте в луже крови с разбитой головой. Прохожие равнодушно проходили мимо. Владимир поднял мужчину, оказавшегося ветераном Афганистана, и довел его до дверей своей квартиры. Жена и сын «ветерана» не то, чтобы поблагодарили спасателя, но встретили его крайне неприветливо и недружелюбно.
* * *
Впрочем, недружелюбие окружающих не останавливало Владимира от исполнения его спасательной миссии, которая сформировалась в его судьбе еще в ранней юности. Однажды в юности около «Синтика», так до сих пор называют уфимцы Городской дворец культуры, он увидел, как в фонтане тонет мальчик: его засасывало в сливную трубу. Владимир единственный из окружающих понял, что происходит, и бросился спасать ребенка. С тех пор, когда возникала экстремальная опасная ситуация, его сознание работало молниеносно и абсолютно правильно. Так случилось и в тот раз, когда он, сидя на остановке и покуривая дешевую «Приму», вдруг увидел, что пьяный «в умат» водитель сел за руль грузовика, завел двигатель, тронулся и уже начал выезжать на встречную полосу. Владимир молниеносно бросился к машине. Рванул дверь автомобиля и вырвал ключ из зажигания. Водителя он вывел из автомобиля и посадил на ту же скамейку, где только что отдыхал сам. Протрезвев, мужик вызвал по телефону своего друга, и автомобиль был успешно эвакуирован со встречной полосы.
Так было и в другой раз, когда в Черниковке на улице Свободы, где Владимир обитал в сыром прогнившем подвале, он увидел, как двое гопников избивают старика, вымогая у него деньги. Владимир бросился на помощь ветерану, отбил его у хулиганов. Правда, получил за это по очкам, которые разбились, и потом долго ходил с огромными фингалами под глазами.
* * *
Подвигов его никто из окружающих не замечал, да Владимир совершал их не ради славы. Важней всего для него было рассказать о своем очередном акте спасения Юле, увидеть блеск ее восхищенных глаз и услышать одобряющие слова из ее уст.
Впрочем, даже и этого ему было не нужно. Бездомье и множество унижений, выпавших на долю Владимиру после его блестящей карьеры и сытой успешной московской жизни, казавшейся теперь нереальной, пробудило в душе его такое истинно человеческое душевное качество, как сострадание ко всему и всем, кому плохо, так же, как и ему самому. Это качество, увы, недоступно сытым и благополучным людям. Недаром же говорится: «сытый голодного не разумеет». А он постоянно повторял одну и ту же поговорку: «Пониже упадешь – повыше поднимешься». Однако упасть с самой вершины жизни на самое ее дно оказалось гораздо проще, чем подняться. Еще труднее было в такой ситуации сохранить какие-то свои незыблемые жизненные принципы…
«Я своих не бросаю», – часто говорил Владимир Юле и подтверждал это множеством разнообразных поступков. Он, например, оградил ее от визитов судебных приставов, которые постоянно ломились в ее двери, жестко и угрожающе требуя уплаты просроченного банковского кредита. На такие кредиты, которые банки сладко зазывали взять, во что бы то ни стало, попало много российских граждан, как в липкую паутину. Наверное, полстраны сидело в постперестроечные времена на кредитной игле. Юля не стала исключением. Владимир, используя свои высокие бывшие связи, с кем-то договорился, и приставы оставили ее в покое, во всяком случае, хотя бы в двери не ломились. Этим он еще больше привязал ее к себе. Теперь их соединяли не просто тонкие нити привязанности и страсти, а нечто большее – толстые канаты благодарности и признания за спасение друг друга.
* * *
Юля, конечно, понимала, что все люди далеки от ангельского совершенства, и у каждого, в том числе и у нее самой, есть недостатки и даже пороки. Но… Среди этих пороков и недостатков, по ее разумению, есть те, которые как-то совместимы со званием человека, но встречаются и иные, обладателей которых иначе как дерьмо-человек и не назовешь. Среди последних пороков Юля особо выделяла трусость и способность предавать и бросать своих в трудную минуту, а также возможность отвернуться и не подать руку помощи, когда ее у тебя просят или просто равнодушно пройти мимо, когда не просят, не в состоянии попросить.
При всех огромных и многочисленных недостатках, которые присутствовали в личности ее возлюбленного «суслика Феди» эти последние отсутствовали напрочь. И поэтому она любила его, как могла, и спасала множество раз из самых разных чрезвычайных ситуаций. Это было тяжело… Очень тяжело. Юля иногда мечтала избавиться от невыносимой тяжелой ноши, освободиться. Но ничего не могла с собой поделать. Иногда в такие тяжкие минуты раздумий и выбора в ее комнате вдруг самопроизвольно начинала играть тихая музыка. Она выдвигала ящик комода и находила красивые музыкальные телеграммы-послания от своего «суслика Феди» – на Новый год с белыми розами, на 8 марта с огненными тюльпанами, на день рождения с трогательными анютиными глазками. «Я тебя люблю!» – гласили все эти послания и музыка – нежная старомодная и наивная – вновь смягчала ее сердце, возрождала, угасшие было, чувства. Из глаз ее струями бежали теплые соленые слезы, и она вновь и вновь бросалась на помощь своему возлюбленному, и спасала его, как бросался на помощь и спасал ее он: беспрекословно, без раздумий, когда это требовалось…
* * *
Иногда такая жизнь становилась просто невыносимой. Она не могла жить вместе с ним и не могла существовать без него даже трех дней. Все ее осуждали за пагубную страсть: подруги, знакомые, родственники и даже добрейшая мама говорили в один голос: «Да брось ты его! Зачем тебе этот бомж? Найди нормального мужчину!» Она пыталась. И даже однажды познакомилась с таким. Нормальным. Можно даже сказать – идеальным мужчиной. Вдовец. Дом – чистый, уютный, красивый, ухоженный – полная чаша. Махровый халатик после ванной, нежно накинутый на ее плечи, чистые, мягкие махровые полотенца. Хрустящие, свежие, ароматные простыни. Вкусная еда. Пальто подаст, поможет одеться. В одеяло укутает. В бане попарит. Слова нежные и ласковые скажет. Не пьет, не курит. Почти не матерится. И руки как надо вставлены. Все умеет. Все может. Полная и прямая противоположность «суслику Феде». Но… Не цеплялись какие-то зубчики ее души с зубчиками его души. Скользили, как по ровной, гладкой поверхности. Оставались они чужими друг другу, неродными, сколько бы ни встречались. И когда в очередной раз в постели все происходило вроде как надо, но и ему, и ей хотелось после этого скорее уйти, расстаться друг с другом, а не оставаться вместе в каком-то тягостном неловком безмолвии. Юля шестым чувством понимала, что при всей своей идеальности этот мужчина никогда ей не поможет, не спасет в трудную минуту, а случись с ней что-нибудь нехорошее, быстро заменит ее другой женщиной. Так оно и получилось на самом деле. Но не с ней, а с другой женщиной, ее соперницей – Людмилой, которая появилась вдруг у Игоря, так звали его. Он не постеснялся пригласить их обеих на свой день рождения. Та, новая, открыто похвалялась: «Ах, как хорошо нам вдвоем, как мы вчера прекрасно провели вечер, наслаждаясь друг другом»… А Юля не знала, что делать. Устроить скандал? Демонстративно уйти? Все же, стиснув зубы, стерпела унижение, но перестала ему звонить. А через год ее сопернице сделали сложную операцию, и она стала немощным инвалидом. И Игорь снова начал названивать Юле, назначать свидания. Так ее догадка о внутренней сущности этого мужчины подтвердилась самой жизнью. При всей своей идеальности и внешних прекрасных качествах, он, в ее сознании, не прошел проверку на самое главное человеческое качество. Он не был спасателем и хранителем жизни. Он был просто ее потребителем, потребителем ее благ и услуг, в том числе и женских. Вот и все! Полюбить такого Юля уже не могла, после тех тяжелых и грозных испытаний, которые уготовила ей судьба. Через них ей пришлось пройти вместе с «сусликом Федей». И душа ее прозрела, стала взрослой и мудрой.
* * *
Во имя какого «высшего плана», во имя какой цели без права выбора достался ей Спасатель, ее любимый, не правильный, не идеальный, не имеющий абсолютно ничего, кроме своей души «суслик Федя»? Может, Создатель таким образом хотел показать ей наглядно простую мысль о том, что каждый человек друг для друга только Спасатель? И только так, прижавшись спиною друг к другу, держа круговую оборону, и можно выжить в страшной бесчеловечной реальности!
Источник: Истоки
22.07.2015 17:23
