Поэт, эссеист, переводчик, член союза писателей РФ. Проживает в Уфе и Петербурге. Работает в газете «Истоки».
Белый сонет
Как я люблю зерненный в сливках творог!
Бывало утром только вскочишь,
башку омочишь холодком из крана
и цапнешь серебром сто тридцать граммов!
Но с ароматным крепким черным чаем,
с кухонной форточкой в пустой апрельский воздух,
в тень дома, что дрожит, как попрошайка,
к его стене спиною прислонясь, –
И курит бирюзовый вольный ветер,
в зрачках остря уже не срез – но прорезь
меж почкой зелени и стаявшим сугробом.
А воздух извивается и блещет,
вытягивая поднебесью жилы,
и беспредметный ватман в кляксе солнца.
* * *
Я маниак любви
П. Верлен
(из ранних стихов)
Грёзой изысканного маниака
ты промелькнула буйной весной –
брызнуло зеленью – Бог заплакал,
тронутый созданной красотой.
Дивная, быстрый шажок сапожек
красных, узорчатый тёмный чулок,
парочка стройных, желанных ножек,
мелко цокает каблучок.
Чудная, вижу, в сумерках спальных,
тонких, как стянутый тёмный чулок,
перстов уворовыванье сакральное,
губ обираемых холодок.
Милая, купы волос раскинуть,
вынуть заколки из их снопа,
сбросить одежду – жемчужину вынуть,
быстрая дрожи пройдёт крупа.
Тени зазыбленные качнутся,
сцепимся лодками, поплывём,
ночкою чёрной, под месяцем чутким,
по волнам любви вдвоём.
ОЗЕРО
1
Вот озеро. Оно кругло.
Над ним небесный свод.
А ива смотрит, как в окно,
В густую зелень вод,
В цветную темень бытия,
В пустую немоту,
Где мы – не мы, где ты и я
Проснулись поутру.
Закукарекал петушок,
Захлопали крыла,
И небосвод, как порошок,
Рассыпал пух щегла.
И вскачь пустилось колесо -
Лошадок карусель,
И нас качало и несло
И солнце било в щель,
В тугую просыпь бытия,
В густую немоту,
Где ты и я – и вся семья –
Проснулись поутру.
2
Я когда-то не знал, что я есть,
И теперь проживаю один,
Как вода и огонь, и как жесть
Грозовых и полночных турбин.
Я не знал, что меня уже нет,
Когда заново мир сотворил,
Сохранив эту тьму и тот свет,
Шелестенье волнистых могил.
Ни земли, ни небес, ни пути –
Одиночества нет у Творца,
Нету времени, чтобы идти,
Только вечность без дна у крыльца.
* * *
Солнце моё ночное,
птица жаворонок,
ты уснёшь, а мне покоя
не сыскать до позаранок.
Нет ночной волшбе предела
и когда лечу домой,
вижу, ты в ночнушке белой
у дверей стоишь со мной.
Тёмный локон и ключица,
и коленки и лицо.
За окном авто – столица,
дремлет жаворонок-птица,
филин ухает не зло.
Ты во сне услышишь голос,
тихий филин у щеки,
ясным взглядом гладит волос,
водит перьями руки.
Сонет
Н. Костровскому
«Я есмь истинная виноградная лоза»
Иоан. (15:1)
(Aqua divina)
Костровский, я поил тебя вином,
И день, и два, и если б не соседки,
И в третий раз вошёл бы я в твой дом,
Но тётки заквохчили, как наседки!
И всё же, Коля, ты – не фарисей!
И над поэзией не властны их догматы:
Божественной лозой сильны мы, влагой сей,
Что бремя наше разрешает свято.
Дух Отчий веет там, где хочет, Николай,
Не сыщешь ни двора ты, ни кола,
Не подлежащего Всевышнему призору.
Когда ты и в терновнике певец,
То, значит, есть поэт ты, молодец!
Хоть в бездну падай, хоть взбирайся в гору.
А. Залесову
Ты УФЛей не председатель,
Но зато ты – генерал!
Шкуришь пишущих собратьев,
Чтобы вышел интеграл.
Твёрдым взором ты обводишь
Желторотую бузу
И птенячьи перья точишь,
Проясняя мысль в глазу.
Зреет литропанорама,
Формируется литцесс.
(Но иному пилорама
Лишь поможет да чепец!)
Со стоическим упорством –
Не завистник, но борец! –
Не грешишь ты: ни потворством,
Лизоблюдством, наконец.
Возишься, птенцов пестуя,
Терпеливо и умно,
Чтоб в щеглячьи сопла дуя,
Зреть гармонии родной!
Верный камень, Александр,
Тишиной в ручье звенит:
Портупеи, звёзды, банты…
У кого – который вид?
* * *
На асфальте ясный холод
Фонаря – творенье рук ли?
И деревьев каждый ствол от
корня мелом перекутан.
Птица ночью тот же кочет,
но она и ночью птица -
никуда летит и точка,
звёздной ржавчиной умыться.
Нам ли четверга пугаться?
Белой площадью подступит
Море синее, а цапля
на болоте затанцует.
Буги-вуги, шерри-бренди,
Вот тебе лаваш и брынза.
Круглой музыкою Гендель
Гладит женщину и крысу.
II liber
замшелые крыши под небом
(осеннее серым дышало)
но если что было - всё небыль
банально начни всё сначала
осенние серые крыши
дворы из ребячьих поверий
широкие сонные выши
сезон многочисленных серий
СИЗО неуклончивой жизни
привыкшей слоняться по кругу
кирпичные стены отчизны
обнимешь сильнее подругу
и думаешь I love you baby
прижмись ко мне крепче и ближе
мы будем на пару II liber*
всё прочее я ненавижу
но горшие корчи поди же
и даже ослабив подпругу
за то что тебя не обижу
скитаюсь по серому кругу
мы будем с тобой в liber tempus**
во двориках детского чуда
крутить этот призрачный ребус –
качель-карусель без ОРУДа
*свободный, независимый, прямодушный, откровенный и пр.
**свободное от забот время
Из цикла "Петербургская ностальгия"
И с мёртвыми поэтами вести
Из года в год учёную беседу
С. Гандлевский
Вы ещё в гостях, а я уже дома.
(надпись на надгробье)
А. Банникову
С коллегою поговори,
пока один он на чужбине.
Шаги по Родине тори,
обереги её, как иней.
Столпотворение не сна:
двор – в осень, в бреда ойкумену,
до нитки в ливень, в гвалт окна,
уроком исступленья в вену.
Я даже в сбивчивую речь
скольжу, в услужливую бездну,
чтоб только общество сберечь
твое (с тобой двойник, но трезвый).
Всё в одиночество моё:
твой ропот, дивный друг уселся
в былой башкирский окоём –
забылся ли, заснул и спелся?
Давай с тобой поговорим,
покуда осени древесной
хирург бессмертный, Серафим,
мне языки не втиснул в дёсны
и ясной ночи мне не влил
под кожу, в душу; спелой далью
не одарил; не одолжил
для сердца урны.
Не скандалю.
Но ты, как Родина и брат,
как Николай Васильич Гоголь,
живя за гробом, – будешь рад
всю ночь проговорить не с Богом?
Вот наши улицы молчат,
привычно держатся за руки.
Насытить несусветный глад
мы побредём по ним, как урки.
Пройдём по Пушкина – читай
железную нашлёпку к дому,
свернём на Гоголя, давай! –
в дремоту августа, в истому
высотных звёзд, – из-за мольбы
бессонных глаз – омытых чудом,
свои задумчивые лбы
судьбы забвением остудим.
О, говори хоть ты со мной,
я знаю сам – мы здесь ли, там ли:
блаженной болью, божьей мглой
мы город наш перелистали.
Ты знаешь?
Ты знаешь, есть люди, которые могут убить,
Состряпают дело и шлёпнут ушастого фраера.
Наверное, это ему не особо понравится –
Но даже не думай: убийц не переубедить.
И если ты веришь – есть те, кто умеют любить,
Без всякой причины, без доказательств и правила.
Ты их обязательно встретишь, куда б ни отправился,
Но только не верь никогда тем, кто может убить.
Осеннее утро
Настойка осеннего утра,
светлится серебряный воздух.
В картине оконной простудно,
деревьев галантные позы.
Забавен на сцене пустынной
Дюма Амадеевский жест.
Набравшись с небесной братины,
земля продолжает трезветь.
Деревья во влажном азарте,
что демоны страсти торчат,
раскинуты веером пальцы,
о мёртвой любви говорят.
И так вдохновенна и жутка
нагая распальчивость их –
понятно, ведь тело не шутка,
а трубка иллюзий златых,
старинная злая забота,
где ангел да чорт-кочегар...
А это вот – осень, остуда
и серый её кардинал.
В защиту «Истоков»
Цена газетке –
Невелика!
Но знайте, детки,
Пройдут века, –
Все станут бедны,
У всех прононс, –
Тогда газетный
Подпрыгнет спрос!
Старшой и младший,
Студент и ядь,
Портки скатавши,
Пойдут читать!
Терзать «Истоки»,
Благодарить!
Смотри: те строки
Ничем не смыть!
И пусть Европа
Тут ни при чём –
И через сноба
Мы путь пробьём
К уму и сердцу
Мужей и дам...
Подсыпь же перцу
В идейный хлам!
Чтоб стар, младенек,
Вскочив, воспрял! –
Не ради денег
Трудиться стал.
Ведь тот, кто выжил,
Теперь лужён:
Мужик из выжиг,
Краса из жён!
Вот так, малютка,
Храни листок!
Он есть не шутка
Сей наш Исток!
Источник: Истоки
26.11.2015 19:33
