Покровитель Земли Зэ, он же Предвечный, возвращался в родную Солнечную систему с бесконечно большого межгалактического совещания на шарообразном астероиде (диаметр 1 км, масса ровно 10 миллиардов 452,6 кг), подаренном ему в созвездии Дыр. По распоряжению Вечного на совещании проводили на пенсию одного из старейших деятелей небес, родившегося еще до Большого Взрыва (в результате которого и образовалась Вселенная). Что он тогда делал – никому не известно, но на совещании все было очень торжественно и волнительно: два дюжих ангела тащили виновника торжества за руки, а третий толкал в спину…
Зэ мог бы мгновенно вернуться в окрестности Земли, но ему хотелось насладиться одиночеством и дружеской беседой с самим собой. Он сидел за столом в маленьком садике, который усилием воли сам воздвиг возле своего панельного однокомнатного домика со всеми удобствами на улице.
– Миша, ты где? – сказал он.
Произошло легкое сотрясение астероида. Возле Зэ проявился Главный Ангел, заместитель Предвечного по всем неразрешимым вопросам.
Зэ поморщился.
– Опять?
– Амброзия, – соврал Ангел. – Для усиления умственных способностей.
– Не ври! – строго сказал Зэ. – За версту разит. И еще: сколько раз тебе говорить, что астероид – малая копия Земли? Тут даже ходить осторожно надо, а ты шлепаешься, извини за выражение, как вареник в сметану. Пойми: здесь топнешь – на Земле землетрясение, упадешь – цунами. У меня же все взаимосвязано.
– И очень неудобно, – проворчал Главный. – Намедни Фею Астраханскую под развод повели? Повели. Повод есть? Есть. А ни сплясать, ни песни поорать. А если про цунами – так это я на грабли наступил. Тут везде всякая дрянь валяется…
– Ты выражения-то выбирай. Возле меня не может быть никакой дряни, – сказал Зэ, прислушиваясь. – Ладно, все, забыли. Теперь о другом. Ты не скажешь, что это там за кастрюля летит?
– Космический корабль.
– Ха-ха, космический корабль! Я умираю от смеха! Разве такие бывают?
– Да это же наш, земной. На борту написано «Россия 2010». До них уже рукой подать, месяца через два здесь будут.
– О! А вот это уже другое дело. Это мне интересно. Красиво идут!
Зэ вынул из-за пазухи огромный телескоп, протер краем халата стекла, потом глаза и, бормоча: «Тут сам черт запутается!» – стал смотреть на звезды.
– Ты куда смотришь? – сказал Ангел. – Солнечная система вон там. Сбоку, видишь, две таракашки? Это Юпитер и Земля!
– А то без тебя не знаю! Куда хочу, туда и смотрю. И не твое дело мне указывать.
– Не спорю. Ты про корабль спрашивал, я тебе про него и толкую. К нам летят.
– «К нам! К нам!» А кто внутри, и зачем летят?
– Момент! Сейчас выясню, – сказал Главный Ангел и дематериализовался.
Оставшись один, Зэ вздохнул, вынул из-под стола последнюю бутылку и стал полноценно отдыхать маленькими глотками.
– Ну, все запасы кончал! – проворчал он, разочарованно глядя на пустой ящик из-под инопланетной пятизвездночной амброзии, которую по случаю приобрел в блуждающем межгалактическом буфете.
Настроение у Предвечного было не очень. Быт заедал. Свой домик хорошо, курочки-яички, но забот полон рот: то огурцы полей, то тараканов выводи! Чего ни хватись – ничего нет. Даже ларька для сдачи стеклотары! От Главного Ангела в этом смысле толку никакого, все приходится создавать своими руками. Это, безусловно, тоже интересно, но отвлекает от творческого, масштабного, перспективного мышления…
Время шло, Главный Ангел не появлялся. Иногда к шарику подлетали какие-то невероятные корабли, которые желали сесть на астероид, несмотря на то, что везде стояли фанерные щиты с ясной надписью «Не приставать и не чалиться» и с портретом Предвечного в тельняшке, бескозырке и с трубкой в зубах. Это была гордость Главного Ангела, он сам их придумал, нарисовал и натыкал везде, куда только можно.
Глядя на эти корабли, Предвечный сердился, кричал «Кыш!» и швырял в неведомых покорителей Вселенной пустыми бутылками, коробками и даже синими одноразовыми тапочками.
Можно было, конечно, уничтожить нахалов высокими технологиями, но Зэ не хотел обострения межгалактических отношений. Итак, согласно решению бесконечного совещания его Солнечная система подлежала скорому сносу – как «не отвечающая современным требованиям к солнечным системам».
Всякое болтали: орбиты якобы слишком круглые, от этого народ будто бы кривоногий и волосатый; косинусы и синусы, мол, уже устарели и протухли, и так далее, и так далее.
По большому счету, Предвечного это не беспокоило, он знал, что Вечный любит Землю, как любят непоседливого ребенка, и никогда этой глупости не утвердит…
В общем-то, все было достаточно мирно, хотя однажды пришлось одну лихую компанию конвертировать и послать рогами вперед по соответствующему адресу.
***
Главный Ангел появился на даче Предвечного только часа через четыре.
Зэ спал и долго не хотел вставать, Главный Ангел кое-как его растолкал.
– Предвечный, проснись! Заболел, что ли?
– Что-то в спину вступило, – вздохнул Предвечный. – Чувствую в этой области легкое недомогание. Посмотри, может, остеохондроз или варикозное расширение спинных вен?
– Нет, ничего не видно, только камень торчит. Оставить?
– Убери! Зачем он мне?
– Убрал. Железный метеорит. Можно, я его себе возьму?
– Возьми.
– Уже взял. Я из него кувалду сделаю.
– О, сразу легче стало! Ну, рассказывай, чего там? Почему так долго?
– Да ничего особенного. Это российский корабль. Летят к нам.
– Зачем?
– Хотят астероид двигать. Говорят, чтоб с Землей не столкнулся.
– Пояснее, пожалуйста. Астероидов много! Какой именно, узнал?
– Трудно было, ох трудно! Но узнал.
– Почему трудно?
– Они там в преф дуются, разговаривать не хотят. Их трое, поэтому я кстати появился, вместо болвана сел. Пришлось с ними две пульки расписать.
– На деньги играли?
– На интерес.
– Колодой по носу?
– А ты как догадался?
– Посмотри на себя – нос как свекла. Не умеешь играть, не садись.
– Я тут ни при чем! Это они играть не умеют. Разве по мизерам в темную играют?
– Хватит! Дальше. Ну, разговорил наших?
– Кое-как. Сначала все в один голос: «Государственная тайна! Нельзя!»
– А ты?
– А я им лапшу: «Я сотрудник ФСБ с 1995 года! Я у вас в туалете уже два года живу!»
– А они?
– Ни в какую. Молчат, как рыба об лед. Пришлось выкатить.
Предвечный почесал ухо, потом грудь, потом живот.
– «Выкатить» – это у тебя не застоится. Везде причину найдешь. Баньку бы построить, Миша, – сказал он. – Космическая пыль замучила. Все чешется, на зубах адроны скрипят. Запустили мы себя, ох, запустили! Хорошо, что здесь женщин нет, а то бы вообще!
Ангел солидарно вздохнул.
– Я тебе еще главного не сказал, Предвечный.
– Почему не сказал?
– Не успел.
– Полчаса уже болтаешь! Не успел! Говори!
– Они… они наш астероид собираются двигать! По ихним расчетам наш астероид должен столкнуться с Землей!
– Так и говорят?
– Да! – загорячился Главный Ангел. – Мне это сам командир на ухо шепнул. Опупелов Сидор Савельич, полковник, лауреат, мастер спорта, чемпион паранормальных игр!
– Инвалид?
– Ну да. По ошибке. Ему еще в детстве чужой аппендицит пришили. А еще он заслуженный деятель науки, экстрасенс и вообще хороший мужик. Год рождения 1980-й. Три раза женат, по шесть детей от каждой. А еще, по секрету, он председатель коммунистической партии Японии…
– Хватит! – рявкнул Предвечный, повесил нимб на ветку дерева и раздраженно вытер пучком травы вспотевшую лысину.
– Если будут двигать – зачем баню строить? – продолжал Главный Ангел. – С ней одна морока. Где мы посреди космоса стройматериалы найдем? Лесов пока нет, не выросли, выписывать – ужасно дорого. И потом: воду таскать, дрова, а у меня грыжа. Я думаю…
– Тут я думаю, а ты только докладываешь! – прервал его Зэ. – Что у тебя за недержание устной речи! Сосредоточиться не даешь! Я так считаю: пусть летят, пусть двигают. Для них это важно, сам понимаешь. Да и нам лучше, если они на Земле. Представляешь? Семь миллиардов новопреставленных! У тебя грыжа, у меня конъюнктивит скоро будет. То есть тоже со здоровьем не ахти. Попробуй всех пристрой! Тут никакая ипотека не поможет… Вечный уже в курсе. Только ругает нас, почему, говорит, поздно сообщили?
– И что он решил?
– Много будешь знать – скоро состаришься.
– Так столкнется астероид с Землей или нет?
– Ей Богу, я тебя переизберу, Миша!
– За что? – обиделся Главный.
– За то, что дурацкие вопросы задаешь.
– Но это недемократично! У нас два голоса, я буду против.
– Напротив, очень даже демократично. У меня один голос, но он решающий.
– А мой?
– А тебя, если много будешь болтать, я вообще слепоглухонемым сделаю и бюллетеня не дам.
– Да я хотел только знать, правильно они думают или неправильно. Столкнемся или не столкнемся?
– Это не важно. Непознаваемый сказал: «Если что не так – поправим». Понятно?
– Нет. Ничего не понимаю!
– Ну, все, закончили! Возьми лучше гвозди, молоток и забор почини. Предвечный, значит, огурцы поливает, крышу чинит, а его Главный в преф пульку расписывает. Безобразие!
ЗАВЕЩАНИЕ
Пахом Перфильевич лежал на кровати, натянув одеяло до самого носа. Когда родные и близкие – сын Иван и его жена Авдотья – наконец собрались, он открыл глаза, потом закрыл их и начал говорить скрипучим голосом.
– Друзья мои, – начал он, – я умираю, и это имеет огромное значение.
– Да что вы, папа! – заплакала сноха Пахома Перфильевича Авдотья. – Не говорите так!
– Не перебивай! – сказал Пахом Перфильевич. – Я умираю и, помимо общей скорби, вам нужно подумать об увековечении моей памяти.
Из-под одеяла вылезли две ступни Пахома Перфильевича с желтыми пятками. Авдотья зарыдала.
– Тише! – сказал сын Иван.
Пахом Перфильевич помолчал, потом снова заговорил:
– Вы все должны гордиться тем, что были моими современниками. Таких, как я, на свете раз-два и обчелся.
– Да, папа, – хором откликнулись сын со снохой.
– Не перебивать! – сказал Пахом Перфильевич, утягивая ноги под одеяло. – Я думаю, город тоже будет скорбеть обо мне, а может, и вся страна, потому что я простой, скромный, очень умный и очень человечный. Все близкие, и особенно вы, должны позаботиться о сооружении мемориальной доски на этом доме и памятника на кладбище с соответствующей надписью: «Незабвенному Пахому Перфильевичу…» и так далее, потом «Вечная память…» и так далее, ну и потом обязательно «Спи спокойно…» и так далее. Все должно быть очень скромно.
Авдотья завыла. Иван погладил себя по голове.
– Доска, – продолжил Пахом Перфильевич, – должна быть простой: на белом мраморе мой профиль из черного мрамора и соответствующая надпись «Здесь жил выдающийся директор бани…» и так далее. Гвозди и инкрустацию сделаете из бронзы или другого ценного материала.
Ваня с Авдотьей переглянулись.
– Но папа, – сказала Авдотья, – это же очень дорого!
Желтые пятки выползли из-под одеяла.
– Ничего, сможете, я вам полностью доверяю. И не перебивайте. Далее. Памятник я уже присмотрел. Три миллиона – это не деньги, когда речь идет о моем увеко-ко-ковечивании. Тьфу, не выговоришь!
И повторяю, на памятнике тоже никаких излишеств. Только мой барельеф и на заднем плане портреты Ленина, Сталина, Брежнева и Горбачева, а также других родных и близких, на которых я положил… – умирающий зажмурился, потом разжмурился и посмотрел на детей, – …чего положил? Забыл.
– Руки, – подсказала Дуня.
– Нет, лучше «все силы», – сказал Ваня.
– Может быть, – вздохнул Пахом Перфильевич. – Я еще подумаю, чего именно. Вся композиция должна быть пронизана, с одной стороны, неизбывным горем, а с другой – светлой памятью о моем образе. Хрущева не изображать, при нем мне тринадцатую зарплату не платили.
– Папа, – рыдая, сказала Авдотья, – это же будет стоить бешеные деньги! Мы с воды на хлеб перебиваемся. Комнатушку в десять метров на четверых снимаем.
Желтые пятки медленно вползли под одеяло.
– Меня трудно переоценить, – вздохнул Пахом Перфильевич. – И кстати, здесь, в моей квартире, организуете музей и подарите этот музей городу. Тут места хватит, все-таки пять комнат. Я напишу об этом в завещании, там будет все сказано.
– Но папа! – не выдержала Авдотья.
Ноги медленно выползли из-под одеяла.
– Помолчи! – строго сказал Пахом Перфильевич. – Вещи, к которым я прикасался, и воздух, которым я дышал, должны всем напоминать о моем беззаветном служении… и так далее. Ты, Ваня, постарайся, чтобы бане или хотя бы подсобке присвоили мое имя. Я этого достоин!
– Папаня, но это уж слишком! – не выдержал сын. – Мы с детьми как рыба об лед бьемся, а вы квартиру – городу!
Ноги исчезли под одеялом.
– Молчи! Торг неуместен. Мое значение не преуменьшить! Кстати, о даче. Дачу тоже превратите в мемориальный комплекс и подарите городу. Мои личные вещи – под стекло, чтоб каждый мог насладиться, как говорится, лицезрением и так далее.
Авдотья завыла в голос.
– Перестань! – сказал умирающий. – Кроме того, все свои сбережения я завещаю на благоустройство кладбища. Я не хочу лежать среди окурков и полиэтиленовых мешков. Теперь о вас. Вас я тоже не забыл. Каждому – тебе, Ваня, и тебе, Дуня, – я оставляю по шайке и по новому березовому венику. Ими всего один раз пользовались. Парьтесь и вспоминайте меня по субботам. А насчет денег скажу так: деньги зло, если ими неправильно пользоваться… и так далее.
– Ой, даже не знаю, что сказать! – завопила Авдотья. – Я хочу, чтобы вы долго не мучились!
– Вот молодец! – похвалил ее Пахом Перфильевич. – Вижу, убиваешься. Жалеешь меня?
– Да.
– А ты, Ваня?
– Чего?
– Тоже жалеешь?
– Да, я тоже убиваюсь, папа.
– Это хорошо! Но сегодня я точно не умру и еще подумаю над завещанием. Неплохо бы и улицу в мою честь назвать, надо подумать.
– Конечно, папа, – сказал сын. – Только мы с Авдотьей по-разному думаем, она – женщина, и хочет, чтоб вы быстро, без мучений. Раз – и вас нету! А я – другое дело. Я хочу, чтобы жили долго-долго, пока все, до последней запятой, завещание не передумаете!
